Если Вы стали свидетелем аварии, пожара, необычного погодного явления, провала дороги или прорыва теплотрассы, сообщите об этом в ленте народных новостей. Загружайте фотографии через специальную форму.
Рекламный баннер 990x90px header-top
Рекламный баннер 728x90px center-top
#ИсторияОдногоСтихотворения
#ИсторияОдногоСтихотворения
Однажды во время перебранки в трамвае его обозвали: "Старик беззубый". Уже выходя, он торжествующе ответил на это: "Зубы будут!" Мальчишки спрашивали его: "Дяденька, ты поп или генерал?" — потому что он очень прямо держался. Он отвечал: "И то и другое понемножку". Хотя у него никогда не было даже лишней пары брюк: непременно находился кто-то, у кого не было ни одной.
Как-то в санатории, когда человек в форме летчика предложил ему развлечь публику чтением стихов, он возмутился: "А если я попрошу вас сейчас полетать, как вы к этому отнесетесь?" А когда сочинял стихи, ходил по комнате или выбегал на улицу. И называл их только "стишками", говорил жене: "Послушай стишок — как он? Ничего?"
15 января исполняется 135 лет со дня рождения поэта Осипа Эмильевича Мандельштама — человека, погибшего за свои "стишки".
Да, я признаю себя виновным в том, что я являюсь автором контрреволюционного пасквиля против вождя коммунистической партии и советской страны. (…) Я пошел по пути, ставшему традиционным в старой русской литературе, использовав способы упрощенного показа исторической ситуации, сведя ее к противопоставлению: "страна и властелин".
Из протокола допроса Осипа Мандельштама, 25 мая 1934 года
"Я не помню ничего страшнее зимы 33/34 года в новой и единственной в моей жизни квартире. За стеной — гавайская гитара Кирсанова, по вентиляционным трубам запахи писательских обедов и клопомора, денег нет, есть нечего, а вечером — толпа гостей, из которых половина подослана…" — напишет годы спустя Надежда Яковлевна.
У них с мужем была примета: вещи, попадающие в стихи, пропадали. То терялась трость из одного стихотворения, то "расползался" плед из другого. Квартира в Нащокинском переулке (в то время — улица Фурманова) тоже попала в стихотворение (Квартира тиха, как бумага…), и примета сработала. Эта квартира была полна моли: топили хорошо, а стены были проложены войлоком. В этой квартире почти не было мебели, а в кухню не сразу поставили плиту, и ее использовали как комнату для гостей. Из этой квартиры Мандельштама и заберут.
По воспоминаниям Надежды Яковлевны, в то время люди еще не исчезали "бесследно". Зато высылки стали "бытовым явлением": люди уезжали, возвращались, снова уезжали. Широкие аресты почему-то были "сезонными": "гости дорогие" стучались осенью и весной, особенно в мае. Незадолго до ареста, заслышав какой-то небезопасный разговор, Надежда Яковлевна сказала мужу: "Май на носу — ты бы поосторожнее!" Тот лишь отмахнулся: "Чего там? Ну, вышлют… Пусть другие боятся, а нам-то что!.." Они думали так: все "уезжают" — а они чем лучше? И уже знали, что гибели не миновать. Вопрос лишь — какой она будет. "Гибель могла прийти в форме быстрого или медленного уничтожения. О. М., человек активный, предпочел быстрое", — напишет его вдова.
"Быстрое" уничтожение пришло после стихотворения о Сталине: "Мы живем, под собою не чуя страны…"
"Утром неожиданно ко мне пришла Надя, можно сказать, влетела. Она заговорила отрывисто. "Ося сочинил очень резкое стихотворение. Его нельзя записать. Никто, кроме меня, его не знает. Нужно, чтобы еще кто-нибудь его запомнил. Это будете вы. Мы умрем, а вы передадите его потом людям…"
Из воспоминаний Эммы Герштейн
Подруга семьи Эмма Герштейн писала, что Мандельштам сказал об этом стихотворении: "Это комсомольцы будут петь на улицах! В Большом театре… на съездах… со всех ярусов…" А потом добавил: "Смотрите — никому. Если дойдет, меня могут… Расстрелять!"
Позже Герштейн узнает, что поэт читал это стихотворение многим. Борис Пастернак, услышав его, сказал: "Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал и прошу вас не читать их никому другому".
"Гости дорогие" пришли в ночь с 13 на 14 мая 1934 года. У Мандельштамов гостила Ахматова.
Около часа ночи раздался отчетливый, невыносимо выразительный стук. "Это за Осей", — сказала я и пошла открывать. (…) Из большой комнаты вышел О. М. "Вы за мной?" — спросил он.
Из воспоминаний Надежды Мандельштам
Обыск длился до утра. "Чины" были вежливы — один даже уговаривал хозяев меньше курить и вместо табака предлагал угоститься леденцами. На столе лежало яйцо, принесенное для Ахматовой. Та сказала Мандельштаму, чтобы он поел перед уходом. Он посолил его и съел. К утру его увели.
На допросе Мандельштаму сказали, что его жена тоже арестована: "Прием обычный — он служит для угнетения психики". Когда ему предъявили стихи, он признал авторство и назвал людей, которые их слышали. Надежда Яковлевна сердилась на него за это. Но знала, что муж просто не был способен на конспирацию.
Выяснилось, что я не привлечена к ответственности только потому, что решили "не поднимать дела". И тут я узнала формулу: "изолировать, но сохранить" — таково распоряжение свыше — следователь намекнул, что с самого верху, — первая милость… Первоначально намечавшийся приговор — отправка в лагерь на строительство канала — отменен высшей инстанцией
Из воспоминаний Надежды Мандельштам
Поэта выслали в Чердынь (Пермский край), жене разрешили его сопровождать. Друзья собрали деньги на первое время — большую сумму по тем временам. Мандельштам спросил жену, откуда она, и от объяснений рассмеялся: "Ведь он всю жизнь рвался куда-нибудь съездить и не мог из-за отсутствия денег".
Еще в тюрьме Мандельштам, всегда не принимавший самоубийства (когда жена предлагала ему этот выход, он говорил: "Жизнь — это дар, от которого никто не смеет отказываться"), попытался покончить с собой. Вторую попытку он сделал в Чердыни. У него были галлюцинации, каждый день в шесть вечера он ждал расправы. Он будил жену среди ночи и говорил, что Ахматову прямо сейчас ведут на допрос: "Мне так кажется". В больнице на требования отправить его на экспертизу Надежде Яковлевне сказали: "Все они "оттуда" приезжают в таком состоянии". И добавили: "Это у них проходит".
В Чердыни они пробыли совсем недолго. Случилось то, что Надежда Мандельштам назвала чудом: приговор заменили. Этот "просвет" тоже произошел благодаря Николаю Бухарину, написавшему Сталину: "Он — первоклассный поэт, но абсолютно несовременен; он — безусловно не совсем нормален; он чувствует себя затравленным…" Бухарин добавил, что Борис Пастернак от этого ареста "в полном умопомрачении". В конце июня 1934-го Сталин позвонил Пастернаку и сказал, что дело пересматривается. И спросил: "Но ведь он же мастер, мастер?" Пастернак на это ответил, что хотел бы встретиться с вождем и поговорить с ним о жизни и смерти. Сталин повесил трубку. Ахматова потом скажет: "Мы с Надей считаем, что Пастернак вел себя на крепкую четверку".
Супругам разрешили выбрать на поселение любой город, кроме 12 запрещенных. Летом 34-го они уже были в Воронеже.
Однажды во время перебранки в трамвае его обозвали: "Старик беззубый". Уже выходя, он торжествующе ответил на это: "Зубы будут!" Мальчишки спрашивали его: "Дяденька, ты поп или генерал?" — потому что он очень прямо держался. Он отвечал: "И то и другое понемножку". Хотя у него никогда не было даже лишней пары брюк: непременно находился кто-то, у кого не было ни одной.
Как-то в санатории, когда человек в форме летчика предложил ему развлечь публику чтением стихов, он возмутился: "А если я попрошу вас сейчас полетать, как вы к этому отнесетесь?" А когда сочинял стихи, ходил по комнате или выбегал на улицу. И называл их только "стишками", говорил жене: "Послушай стишок — как он? Ничего?"
15 января исполняется 135 лет со дня рождения поэта Осипа Эмильевича Мандельштама — человека, погибшего за свои "стишки".
Да, я признаю себя виновным в том, что я являюсь автором контрреволюционного пасквиля против вождя коммунистической партии и советской страны. (…) Я пошел по пути, ставшему традиционным в старой русской литературе, использовав способы упрощенного показа исторической ситуации, сведя ее к противопоставлению: "страна и властелин".
Из протокола допроса Осипа Мандельштама, 25 мая 1934 года
"Я не помню ничего страшнее зимы 33/34 года в новой и единственной в моей жизни квартире. За стеной — гавайская гитара Кирсанова, по вентиляционным трубам запахи писательских обедов и клопомора, денег нет, есть нечего, а вечером — толпа гостей, из которых половина подослана…" — напишет годы спустя Надежда Яковлевна.
У них с мужем была примета: вещи, попадающие в стихи, пропадали. То терялась трость из одного стихотворения, то "расползался" плед из другого. Квартира в Нащокинском переулке (в то время — улица Фурманова) тоже попала в стихотворение (Квартира тиха, как бумага…), и примета сработала. Эта квартира была полна моли: топили хорошо, а стены были проложены войлоком. В этой квартире почти не было мебели, а в кухню не сразу поставили плиту, и ее использовали как комнату для гостей. Из этой квартиры Мандельштама и заберут.
По воспоминаниям Надежды Яковлевны, в то время люди еще не исчезали "бесследно". Зато высылки стали "бытовым явлением": люди уезжали, возвращались, снова уезжали. Широкие аресты почему-то были "сезонными": "гости дорогие" стучались осенью и весной, особенно в мае. Незадолго до ареста, заслышав какой-то небезопасный разговор, Надежда Яковлевна сказала мужу: "Май на носу — ты бы поосторожнее!" Тот лишь отмахнулся: "Чего там? Ну, вышлют… Пусть другие боятся, а нам-то что!.." Они думали так: все "уезжают" — а они чем лучше? И уже знали, что гибели не миновать. Вопрос лишь — какой она будет. "Гибель могла прийти в форме быстрого или медленного уничтожения. О. М., человек активный, предпочел быстрое", — напишет его вдова.
"Быстрое" уничтожение пришло после стихотворения о Сталине: "Мы живем, под собою не чуя страны…"
"Утром неожиданно ко мне пришла Надя, можно сказать, влетела. Она заговорила отрывисто. "Ося сочинил очень резкое стихотворение. Его нельзя записать. Никто, кроме меня, его не знает. Нужно, чтобы еще кто-нибудь его запомнил. Это будете вы. Мы умрем, а вы передадите его потом людям…"
Из воспоминаний Эммы Герштейн
Подруга семьи Эмма Герштейн писала, что Мандельштам сказал об этом стихотворении: "Это комсомольцы будут петь на улицах! В Большом театре… на съездах… со всех ярусов…" А потом добавил: "Смотрите — никому. Если дойдет, меня могут… Расстрелять!"
Позже Герштейн узнает, что поэт читал это стихотворение многим. Борис Пастернак, услышав его, сказал: "Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал и прошу вас не читать их никому другому".
"Гости дорогие" пришли в ночь с 13 на 14 мая 1934 года. У Мандельштамов гостила Ахматова.
Около часа ночи раздался отчетливый, невыносимо выразительный стук. "Это за Осей", — сказала я и пошла открывать. (…) Из большой комнаты вышел О. М. "Вы за мной?" — спросил он.
Из воспоминаний Надежды Мандельштам
Обыск длился до утра. "Чины" были вежливы — один даже уговаривал хозяев меньше курить и вместо табака предлагал угоститься леденцами. На столе лежало яйцо, принесенное для Ахматовой. Та сказала Мандельштаму, чтобы он поел перед уходом. Он посолил его и съел. К утру его увели.
На допросе Мандельштаму сказали, что его жена тоже арестована: "Прием обычный — он служит для угнетения психики". Когда ему предъявили стихи, он признал авторство и назвал людей, которые их слышали. Надежда Яковлевна сердилась на него за это. Но знала, что муж просто не был способен на конспирацию.
Выяснилось, что я не привлечена к ответственности только потому, что решили "не поднимать дела". И тут я узнала формулу: "изолировать, но сохранить" — таково распоряжение свыше — следователь намекнул, что с самого верху, — первая милость… Первоначально намечавшийся приговор — отправка в лагерь на строительство канала — отменен высшей инстанцией
Из воспоминаний Надежды Мандельштам
Поэта выслали в Чердынь (Пермский край), жене разрешили его сопровождать. Друзья собрали деньги на первое время — большую сумму по тем временам. Мандельштам спросил жену, откуда она, и от объяснений рассмеялся: "Ведь он всю жизнь рвался куда-нибудь съездить и не мог из-за отсутствия денег".
Еще в тюрьме Мандельштам, всегда не принимавший самоубийства (когда жена предлагала ему этот выход, он говорил: "Жизнь — это дар, от которого никто не смеет отказываться"), попытался покончить с собой. Вторую попытку он сделал в Чердыни. У него были галлюцинации, каждый день в шесть вечера он ждал расправы. Он будил жену среди ночи и говорил, что Ахматову прямо сейчас ведут на допрос: "Мне так кажется". В больнице на требования отправить его на экспертизу Надежде Яковлевне сказали: "Все они "оттуда" приезжают в таком состоянии". И добавили: "Это у них проходит".
В Чердыни они пробыли совсем недолго. Случилось то, что Надежда Мандельштам назвала чудом: приговор заменили. Этот "просвет" тоже произошел благодаря Николаю Бухарину, написавшему Сталину: "Он — первоклассный поэт, но абсолютно несовременен; он — безусловно не совсем нормален; он чувствует себя затравленным…" Бухарин добавил, что Борис Пастернак от этого ареста "в полном умопомрачении". В конце июня 1934-го Сталин позвонил Пастернаку и сказал, что дело пересматривается. И спросил: "Но ведь он же мастер, мастер?" Пастернак на это ответил, что хотел бы встретиться с вождем и поговорить с ним о жизни и смерти. Сталин повесил трубку. Ахматова потом скажет: "Мы с Надей считаем, что Пастернак вел себя на крепкую четверку".
Супругам разрешили выбрать на поселение любой город, кроме 12 запрещенных. Летом 34-го они уже были в Воронеже.
0
Рекламный баннер 728x90px center-bottom
Поделитесь новостями с жителями города
Рекламный баннер 200x200px sidebar-right
Рекламный баннер 200x200px sidebar-right
Полезные ресурсы
Разработка -
Оставить сообщение: